…Хорезме, пока злодей Насир не будет свергнут. Тогда халифом станет нами назначенный и преданный нам священнослужитель. Поэтому я не остановлюсь до тех пор, пока не разгромлю войска халифа и не воткну острие моего копья в священную землю Багдада.

 

Старший из кипчаков, подслеповатый высохший старичок с узкой седой бородкой, сказал:

 

– Мы все, как один, направим наших коней туда, куда укажет твоя могучая рука. Но нам нужно сперва успокоить наши кочевья, помочь испуганным родичам. Из Кипчакской степи прискакали гонцы. Говорят, будто с востока на наши земли нахлынули неведомые люди, дикие язычники, не слыхавшие о святой вере ислама. Они явились со стадами, верблюдами и повозками. Они заняли наши пастбища, прогоняют с места наши кочевья. Надо поспешить в нашу степь, перебить этих язычников, забрать их стада, женщин и детей раздать в рабство нашим воинам.

 

– Веди войско в наши степи! — кричали ханы.

 

Писец-мирза с калямом в руке подошел к хорезм-шаху и опустился перед ним на колени, протягивая исписанный лист бумаги.

 

– Что это такое? — спросил Мухаммед.

 

– Высочайший указ о передаче наследования любимейшему твоему младшему сыну Кутб ад-Дину Озлаг-шаху! Временно, до совершеннолетия его, правительницей Хорезма и опекуншей молодого наследника будет его бабушка, твоя мать, шахиня Туркан-Хатун. А воспитателем наследника великим визирем Хорезма назначается управляющий усадьбами царицы, Мухаммед бен-Салих.

 

– А ты, мой великий сын, непобедимый хорезм-шах Мухаммед, пока мы будем управлять, сможешь ходить войском по всей вселенной и воевать, с кем захочешь, — сказала Туркан-Хатун.

 

Мухаммед подписал указ, не читая, и передал тростниковое перо своей матери. Она взяла калям и крупными буквами старательно написала:

 

"Туркан-Хатун, владычица Вселенной,

 

царица всех женщин мира"

 

Шах Мухаммед оглянулся, отыскивая своего старшего сына Джелаль эд-Дина. Он боялся встретиться с ним взглядами. Но его не было. Векиль прошептал на ухо хорезм-шаху:

 

– Хан Джелаль эд-Дин, увидев столько кипчакских воинов, сказал: "Я не баран, чтобы идти на кипчакскую бойню", и, свернув в сторону, умчался, как ветер.

7. ПЛЕННИЦА ГАРЕМА

 

На плечах векиля лежала трудная забота о "хорошем расположении духа" трехсот жен хорезм-шаха. В его обязанности входило также следить за их поведением и, в случае тревожных признаков легкомыслия, докладывать об этом самому владыке Хорезма.

 

Получив от шаха Мухаммеда приказ выяснить причину вздохов и слез девушки, привезенной из туркменской степи, векиль призвал гадалку Илан-Торч ("Чешуя змеи"), опытную в распутывании хитросплетений женской логики. Она же была и ворожея, и знахарка, и рассказчица веселых и страшных сказок.

 

Выслушав туманную речь векиля, "Чешуя змеи" поняла, что его беспокоят три вопроса: нет ли в степи лихого джигита, о котором вздыхает молодая Гюль-Джамал, ведет ли она тайные переговоры с вольнолюбивыми туркменами, и был ли у нее кинжал в ту ночь, которую она провела у шаха.

 

– Все поняла, — сказала "Чешуя змеи", подставляя ладони.

 

Векиль насыпал ей несколько монет.

 

– Но среди монет я не вижу ни одной золотой?

 

– Принеси важные новости, получишь золотую...

 

Старая ворожея, худая и смуглая, с большими серебряными кольцами в ушах, вошла в калитку двора новой жемчужины гарема и остановилась. Прищуренными черными глазами она окинула небольшой дворик, окруженный высокими стенами. Как обычно во дворах других шахинь, с одной стороны тянулась одноэтажная длинная постройка без окон с террасой, на которую выходило пять раскрытых створчатых дверей. Посреди двора протекал ручеек и впадал в круглый бассейн. По сторонам пышно цвели две куртины роз. В глубине, у стены, под высоким развесистым тополем одиноко стояла нарядная туркменская юрта, обтянутая белыми войлоками и цветными веревками.

 

Оправляя полосатый плащ, Илан-Торч направилась к бассейну. Небольшая, очень смуглая девушка с продолговатыми черными глазами сидела на каменной ступеньке. Она брала из голубой кашгарской чашечки крупинки вареного риса и бросала их крошечным серебряным карасям. Илан-Торч упала на каменные плиты и, целуя край малиновой рубашки, начала низким певучим голосом:

 

– Салям тебе, ненаглядная "Улыбка цветка"! Дай поцеловать твои светящиеся руки, коснуться твоей тени!

 

Ворожея уселась около девушки. Слова нежности, восхищения и лести неслись непрерывным, привычным потоком, а сама она думала: "За что падишах полюбил ее? Она маленькая, смуглая, как абрикос, нет в ней пышности и дородства других красавиц шахского гарема! Поистине причуды наших владык безграничны!"

 

– Что говорят сейчас в степи? — прервала ее Гюль-Джамал.

 

– Недавно один степной хан прислал за мной верблюда, чтобы я вылечила его от тоски по любимой девушке. Все там тебя вспоминают, все называют счастливицей. "Хорезм-шах, говорят, больше всех жен любит нашу туркменскую красавицу, надел на все ее пальцы перстни с каменьями, из которых летят голубые искры, поставил белую юрту с персидскими коврами и каждый день присылает ей из своей кухни жареных фазанов и уток, начиненных фисташками..."

 

– Я только называюсь женой падишаха, но я триста первая жена! Я бы лучше хотела быть женой простого джигита. В степи мне завидуют, а я тоскую по ветру, который проносит по Каракумам запах полыни и вереска. Здесь же болит голова от постоянного чада шахской кухни. Зачем мне белая юрта, если я ничего не вижу, кроме этой серой стены, сторожевой башни с часовым и старого тополя? Один раз я хотела влезть на вершину дерева, чтобы увидеть голубую даль степей, но евнухи стащили меня. Потом они срезали даже веревки от качелей. Скажи, разве это счастье?

 

– О, если бы у меня была сотая доля того, что есть у тебя, я бы стала счастливой. Но мне никто не даст утки с фисташками!

 

– Девушки, — крикнула Гюль-Джамал, — приготовьте достархан. А ты, женщина, погадай мне.

 

Две рабыни побежали к белой юрте. Подошла старая туркменка с красной повязкой на голове, обшитой серебряными монетами, и опустилась на землю. Пристальным взглядом она следила за ворожеей.

 

"Чешуя змеи" разостлала на каменной плите шафрановый платок и выбросила из красного мешочка горсти белых и черных бобов. Тонкой костяной палочкой она проводила круги по рассыпанным бобам и говорила непонятные слова на языке кочевого племени люли 55. Расширяя горящие черные глаза и поводя голубыми белками, она начала объяснять хриплым шепотом:

 

– Вот что говорят бобы, как меня старые люди учили. Есть в степи джигит, хотя и молодой, а большой батыр. Тигра встретит — не боится, стрелу в него пустит. Десять разбойников встретит — первый на них бросается и всех рубит. Этот джигит по тебе мучается, не спит ночи, все слушает любовные песни певца-бахши и смотрит на небо... "Ее глаза, говорит, как эти звезды". Я вижу, что ты вздыхаешь. Разве я верно говорю?

 

Гюль-Джамал вздрогнула. Зазвенели золотые и серебряные монеты, нашитые на рубашке. Она взяла одну монету и хотела ее оторвать, но монета не поддавалась.

 

– Энэ-джан, принеси ножницы!

 

Илан-Торч прошептала вкрадчиво:

 

– А где твой маленький ножик с белой ручкой? Как степная девушка, ты всегда его носила за поясом.

 

Тень тревоги скользнула по лицу Гюль-Джамал. Старая туркменка степенно встала и принесла из юрты большие ножницы для стрижки ниток при тканье ковра, Гюль-Джамал срезала с рубашки тоненькую золотую монету и сжала ее в смуглой руке.

 

– Ты сейчас сочинила сказку про скучающего джигита. Почему ты не говоришь его имени?

 

– Бобы мне не говорят этого. Только сердце твое подскажет имя безумно любящего.

 

– Кипчаки меня насильно увезли сюда, в гарем падишаха, когда в степи много джигитов спорили из-за меня. Но разве нас, девушек, спрашивают старики, к кому влечет наше сердце?

 

– Эта пестрая сорока все спутала, — сердито прервала старая туркменка. — У жены падишаха может быть на сердце только одно имя — нашего властелина, Мухаммеда хорезм-шаха, прекрасного, как Рустем 56 и храброго как Искендер. И каждая женщина во дворце живет только для него и только о нем думает. Не слушай эту лукавую женщину, Гюль-Джамал!

 

В калитку вошел толстый евнух в огромной белой чалме и поманил гадалку. Она подбежала к всесильному сторожу гарема и пошепталась с ним. Вернувшись, она упала на плиту и, касаясь пальцами края одежды Гюль-Джамал, сказала:

 

– Прости меня, негодную. Сейчас мать нового наследного принца Озлаг-шаха потребовала меня к себе для гадания. Нет времени посидеть спокойно... — Она еще раз поцеловала полученную золотую монету и, следуя за евнухом, скрылась за калиткой.

8. "ГОНЕЦ СКОРБИ" МОЖЕТ ПРИНЕСТИ РАДОСТЬ

 

Хорезм-шах занимался делами государства в одном из самых отдаленных покоев. "И стены имеют уши", — но их не могло быть в этой комнате без окон, затянутой коврами и похожей на колодец, где только наверху, в отверстии потолка, ночью светилась звезда. Здесь шах не боялся беседовать с глазу на глаз с главным палачом или выслушивать от векиля дворца о новых проделках его скучающих многочисленных жен. Здесь шах давал шепотом приказы: тайно удавить неосторожного хана, говорившего на пирушке дерзкие слова про своего повелителя, или отправить всадников с закутанными лицами в усадьбу старого скупого бека, давно не привозившего ему блюда золотых монет. Не раз после тайной беседы шаха в ковровой комнате с высокой башни на рассвете падал с отчаянным криком неизвестный и разбивался о камни. Не раз при тусклом свете полумесяца палачи бросали с лодки в темные воды стремительного Джейхуна извивающихся в мешках людей, неугодных шаху. Затем над широким простором реки проносилась песня:

Весной в твоих садах распевают соловьи,

В цветниках свешиваются алые розы.

 

А гребцы подхватывали припев:

О, прекрасный Хорезм!

 

В этот вечер Мухаммед сидел мрачный, неразговорчивый, а векиль дворца докладывал ему, какие лица посетили днем его сына, хана Джелаль эд-Дина:

 

– Приезжали на прекрасных длинноногих жеребцах три туркмена. Один из них прятал лицо, закрываясь шалью. Заметили, что он молод, строен и глаза его остры, как у ястреба.

 

– Почему же ты не задержал его?

 

– Поблизости в роще его ожидал целый отряд, десятка четыре отчаянных туркменских молодцов. Однако на базаре в чайхане Мердана, куда обычно заезжают туркмены, мой человек слушал, как не раз повторяли имя Кара-Кончара...

 

– Кара-Кончар, гроза караванов!

 

– Верно, хазрет 57. Но можно ли допустить, чтобы наследный хан...

 

– Он больше не наследник.

 

– Устами шаха говорит аллах! Но все же трудно допустить, чтобы даже простой бек унизился до беседы с разбойником караванных дорог...

 

– Чего не услышишь в наше тревожное время!

 

– Не находит ли государь, что если бы Джелаль эд-Дин уехал подальше, например, на поклонение гробу пророка в священную Мекку, то прекратились бы его перешептывания с туркменами?

 

– Я назначил его правителем отдаленной Газны на границе с Индией. Но и там он соберет вокруг себя мятежных ханов и будет их уговаривать идти походом на Китай. А затем Хорезм развалится, как рассеченный ножом арбуз. Нет, пусть Джелаль эд-Дин будет здесь, под моей полой, чтобы я мог всегда его прощупать.

 

– Мудрое решение!

 

– Однако слушай ты, векиль, виляющий хвостом! Если я еще раз услышу, что разбойник Кара-Кончар свободно разъезжает по Гурганджу, как по своему кочевью, то твоя голова с потухшими глазами будет посажена на кол перед дворцом Джелаль эд-Дина...

 

– Да сохранит нас аллах от этого! — бормотал векиль, пятясь к двери.

 

Вошел старый евнух.

 

– Согласно приказанию величайшего, хатун Гюль-Джамал прибыла в твои покои и ожидает твоих повелений.

 

Шах как бы нехотя поднялся.

 

– Ты ее приведешь сюда, в ковровую комнату...

 

Шах вышел в коридор, нагнувшись, шагнул в узкую дверь и стал подыматься по винтовой лесенке. В маленькой каморке он припал к деревянной узорчатой решетке узкого окна и стал наблюдать, что произойдет в ковровой комнате.

 

Старый безбородый евнух с согнутой спиной и широкими бедрами, затянутыми кашмирской шалью, отпер украшенную резьбою дверь. В руке он держал серебряный подсвечник с четырьмя оплывшими свечами.

 

Оглянувшись на маленькую фигурку, окутанную пестрой тканью, он сочувственно вздохнул.

 

– Ну, пойдем дальше! — пропищал он тонким голосом.

 

Он откинул тяжелый занавес и поднял высоко подсвечник. Гюль-Джамал проскользнула, изгибаясь, точно ожидая сверху удара, оставила у двери туфли и сделала два шага вперед.

 

Узкая комната, затянутая красными бухарскими коврами, казалась игрушечной. Потолок уходил высоко в темноту.

 

Евнух вышел. Повернулся со звоном ключ в двери. Высоко в стене засветилось полукруглое окно с затейливой узорчатой решеткой, — там, вероятно, евнух поставил свечу. На противоположной стене темнело такое же узорчатое окно. Не подглядывает ли из него кто-либо?

 

Гюль-Джамал слышала дворцовые сплетни о какой-то ковровой комнате. Женщины гарема рассказывали, будто в ней палач Джихан-Пехлеван душит жен, уличенных в неверности, а хорезм-шах наблюдает через узорчатое окошко наверху в стене. Не в эту ли ковровую комнату она попала?

 

Гюль-Джамал обошла комнату. На полу лежало несколько небольших ковров, обычно расстилаемых для молитвы. "Вероятно, в такой ковер заворачивают обреченную женщину, когда ее уносят ночью из дворца?"

 

Набросав в угол цветных шелковых подушек, Гюль-Джамал опустилась на них, настороженная, вздрагивая от каждого шороха.

 

Вдруг зашевелился ковер, свисающий с двери, и показалась из-под нее звериная голова. В тусклом сумраке круглые глаза мерцали зелеными искрами.

 

Гюль-Джамал вскочила, прижалась к стене. Желтый в черных пятнах зверь бесшумно вполз в комнату и лег, положив морду на лапы. Длинный хвост, извиваясь, ударял по полу.

 

"Барс! — подумала Гюль-Джамал. — Охотничий барс-людоед! Но туркменки без борьбы не сдаются!" Опустившись на колени, она схватила за край разостланный ковер. Барс, урча, стал подползать.

 

– Вай-уляй! Помогите! — закричала Гюль-Джамал и приподняла ковер. Сильный прыжок зверя опрокинул ее.

 

Она сжалась, прячась под ковром. Барс, ударяя лапами, старался разодрать толстую ткань.

 

– Помощи! Последний мой день пришел! — кричала Гюль-Джамал. Она слышала сильный стук в дверь и спорившие голоса. Крики людей и рычанье зверя усилились... Потом шум затих... Кто-то откинул ковер...

 

Длинный худой джигит в черной бараньей шапке, с разодранной от виска до подбородка щекой, стоял около девушки, вытирая о край ковра меч-кончар. Старый евнух, вцепившись в рукав джигита, старался оттащить его.

 

– Как ты смел войти сюда, в запретные покои? Что ты наделал, несчастный? Как ты смел зарубить любимого барса падишаха? Повелитель посадит тебя на кол!

 

– Отстань, безбородый! Или я тебе тоже отсеку голову.

 

Гюль-Джамал приподнялась, но снова бессильно упала на подушки. Барс лежал посреди комнаты и как будто держал лапами свою отрубленную голову. Тело его еще вздрагивало.

 

– Ты жива, хатун?

 

– А ты сильно ранен, смелый джигит? Кровь течет по твоему лицу.

 

– Э, пустое! Шрам поперек лица — украшение воина.

 

В комнату вбежал начальник охраны Тимур-Мелик. В дверях толпились несколько воинов.

 

– Кто ты? Как ты попал во дворец? Как ты смел побить часовых? Отдай оружие!

 

Джигит не торопясь вложил меч в ножны и спокойно ответил:

 

– А кто ты? Не начальник ли стражи Тимур-Мелик? Салям тебе! Мне нужно видеть хорезм-шаха по крайне важному для него делу. Плохие вести из Самарканда.

 

– Кто этот дерзкий человек? — прогремел властный голос. В ковровую комнату вступил широкими шагами хорезм-шах, положив ладонь на рукоять кинжала.

 

– Салям тебе, великий шах! — сказал джигит, сложив руки на груди и слегка склоняясь. Затем он резко выпрямился. — Ты здесь занят шутками и пугаешь степными кошками слабых женщин, а во вселенной происходят важные дела. На караванном пути я встретил гонца из Самарканда. Он загнал коня и бежал дальше пеший, пока не свалился. Он, как безумный, твердил: "В Самарканде восстание. Всех кипчаков убивают и развешивают по деревьям, как бараньи туши в мясных лавках". Во главе восставших твой зять, султан Осман, правитель Самарканда. Он хотел зарезать и твою дочь, но она с сотней отчаянных джигитов заперлась в крепости и отбивается день и ночь. Вот письмо от твоей дочери...

 

Хорезм-шах вырвал из рук джигита красный пакет и вскрыл его концом кинжала.

 

– Я им покажу восстание! — бормотал он, стараясь в тусклом свете прочесть письмо. — Самарканд всегда был гнездом бунтовщиков. Слушай, Тимур-Мелик! Немедленно созвать кипчакские отряды! Я выступаю в Самарканд. Там не хватит тополей и веревок, чтобы перевешать всех, кто осмелился поднять руку на тень аллаха на земле... Эту женщину отнести в ее белую юрту и позвать к ней лекаря... Джигит, как звать тебя?

 

– Э, что спрашивать! Так, один маленький джигит в великой пустыне!

 

– Ты мне принес "черную весть", а по древнему обычаю я должен "гонца скорби" предать смерти. Но помимо этого ты зарубил моего любимого барса. Какую казнь тебе назначить — не знаю...

 

– Я это знаю, государь! — воскликнул Тимур-Мелик. — Позволь мне сказать.

 

– Говори, храбрый Тимур-Мелик, и объяви это от моего имени дерзкому джигиту.

 

– В военных делах упустить день и даже час — значит упустить победу. Джигит выказал великое усердие и привез важное и хорошее для твоего величества письмо. В нем говорится, что твоя дочь жива и храбро отбивает нападения врагов, точно она сама воин. Ты, мой великий падишах, теперь помчишься в Самарканд и еще успеешь спасти твою храбрую дочь от гибели. За такую услугу шах прощает джигиту девять раз девять его преступлений. А взамен убитого барса хорезм-шах получает другого, еще более яростного барса — вот этого самого отчаянного джигита, и назначает его сотником ста всадников-туркмен, которых джигит приведет с собой. Они вступят в твой отряд личной охраны...

 

Хорезм-шах стоял изумленный и накручивал на палец с алмазным перстнем завиток своей черной бороды.

 

– Сокол с пути не сворачивает, хорезм-шах двух разных слов не говорит, — с достоинством сказал джигит. — Куда прикажешь отнести туркменскую девушку?

 

Джигит наклонился и бережно поднял лежавшую Гюль-Джамал. На пороге он на мгновение остановился и высокий, худой и хмурый, сказал, обращаясь к хорезм-шаху, точно равный к равному:

 

– Салям тебе от Кара-Кончара, грозы твоих караванов! — и гордый пошел дальше.

 

Шах смотрел на Тимур-Мелика и не знал, гневаться на него или благодарить. Тимур-Мелик громко смеялся.

 

– Какой, однако, лихой удалец! А ты, государь, еще говорил, что на туркмен нельзя положиться. Да с войском таких джигитов ты покоришь вселенную.

 

...Прошло несколько дней. Когда в ночном мраке тонкий серп полумесяца повис над минаретом, несколько бесшумных теней проскользнуло мимо дворца в переулок и остановилось в том месте, где свешивались над стеной ветви старого тополя.

 

Волосяная лестница с крюком была закинута на гребень стены. Одна тень взобралась наверх. Над белой юртой вился дымок, щели светились. На крик совы из юрты вышла закутанная женщина.

 

В темноте послышались слова:

 

– Все туркмены — братья! Салям! Здорова ли хатун Гюль-Джамал?

 

– Я — служанка ее. Горе нам! Хорезм-шах уже три дня как уехал с войсками усмирять восставший Самарканд. За дворцом теперь следит острый глаз свирепой старухи, ханши-матери Туркан-Хатун. Она приказала перевести нашу "Улыбку цветка" в каменную башню дворца и удвоила стражу. Она сказала, что Гюль-Джамал останется в башне до смерти.

 

– Ты проберись к ней. Вот золотой динар для евнуха, а вот еще два для стражи. Передай хатун Гюль-Джамал пусть она скажет ханше-матери, что хочет произнести молитвы у могилы святого шейха, что находится за городом на большой дороге. Туркан-Хатун не посмеет ей отказать в молитвах, а когда она выедет из города, — там Кара-Кончар сделает что надо.

 

Тень снова взобралась на гребень стены и скрылась во мраке.

 

Служанка шептала:

 

– Нет в мире злобнее и хитрее Туркан-Хатун! Если она захочет кого-нибудь сжить со света, — кто может бороться с ней?

9. В САДУ ОПАЛЬНОГО НАСЛЕДНИКА

 

Вот конь, и вот мое оружие! Они заменят мне пир в саду.

Ибрагим Монтесер, Х в.

 

 

Тимур-Мелик был опытный воин, видевший немало сражений. Он не боялся опасности. Не раз сабля врага взвивалась над ним, копье пробивало его щит, стрелы впивались в кольчугу; барс терзал его, настигал тигр, смерть реяла над ним, застилая глаза черным облаком. Что еще может испугать его? Поэтому, не боясь гнева хорезм-шаха, Тимур-Мелик отправился в загородный сад Тиллялы, чтобы посетить его владельца, опального сына хорезм-шаха Джелаль эд-Дина.

 

Он застал молодого хана в глубине густого сада. Джелаль эд-Дин в раздумье одиноко сидел на ковре. Он легко поднялся и пошел навстречу гостю.

 

– Салям тебе, храбрый Тимур-Мелик! Я пригласил к себе несколько друзей, но большинство уже прислали свои "огорчения", сообщив, что по болезни приехать не могут. Только три кочевника из степи да ты, Тимур-Мелик, не побоялись посетить опального владетеля далекой Газны, которую мне, конечно, никогда не придется увидеть.

 

– Воля шаха священна, — сказал Тимур-Мелик, опускаясь на ковер.

 

– Разве я виноват, — продолжал задумчиво Джелаль эд-Дин, — что я родился от туркменки, а все кипчаки хотят иметь наследником кипчака? Пусть будет кипчак, но пусть мне отец позволит уехать простым джигитом на границу, где постоянные стычки. Я люблю горячего коня, светлую саблю да степной ветер и не хочу валяться на ковре, слушая песни и сказки стариков.

 

– Но ведь война у нас кругом, — сказал Тимур-Мелик. — Кипчакские беки просят хорезм-шаха двинуться с войском в их степи. Туда пришел с востока неведомый народ, он отбирает нашу землю, сгоняет кипчакский скот с хороших пастбищ...

 

– Лучше бы отец выгнал из Хорезма всех кипчаков и стал править без них, — заметил Джелаль эд-Дин. — Кипчаки изнежились и развратились. В тяжелую минуту кипчаки предадут моего отца.

 

– Почему ты так думаешь? — спросил Тимур-Мелик.

 

– Когда шах не доверяет народу Хорезма и отдает защиту власти и порядка иноземцам-кипчакам, то он похож на того хозяина, который поручает сторожить и стричь своих баранов степным волкам. У него скоро не окажется ни шерсти, ни баранов, да и сам он попадет на обед к волкам.

 

Джелаль эд-Дин взглянул на стоявшего в стороне гуляма и повел бровью. Тот подошел и наклонился.

 

– У нас приготовлен большой достархан на много гостей, а их нет. Поставь заставу на дороге и спрашивай всех, кто проедет мимо. Среди них найди таких людей, которые развеселили бы мою душу, и приведи их сюда да поставь передо мною моих любимых жеребцов: если приглашенные гости не приехали, то я буду угощать моих коней и нищих с дороги...

 

– Ты меня звал, и я здесь! — раздался спокойный голос. Из кустов сада вышел высокий, тонкий туркмен в большой овчинной шапке. Он поклонился, сложив руки на груди.

 

– Я рад тебя видеть, барс пустыни Кара-Кончар. Проходи и садись с нами.

 

Али-Джан, десятник из крепостцы на восточной границе Хорезма, мчался с пятью джигитами по большому караванному пути. Он делал самые короткие остановки, только чтобы покормить лошадей. Али-Джан боялся, что не довезет до Гурганджа своего необыкновенного пленника.

 

Встречные путники останавливались, спрашивали, какого опасного разбойника схватили. Всадники скакали рядом, заглядывая в лицо связанному. Но Али-Джан бил плетью тех, кто приближался, и любопытные отлетали.

 

Уже проехали вброд два канала, перебрались по шаткому мосту из жердей и сучьев. Уже вдали среди тополей мелькнули голубые изразцы мечетей и минаретов Гурганджа. На перекрестке Али-Джану загородили дорогу шесть всадников в малиновых кафтанах, на вороных конях с белой сбруей.

 

– Стойте, джигиты!

 

– Прочь с дороги! — крикнул Али-Джан. — Именем хранителя веры, не задерживайте едущих в диван-арз 58 по важному делу.

 

– Вот вас-то нам и нужно. Сын хорезм-шаха Джелаль эд-Дин приказывает вам свернуть с дороги и сейчас же явиться к нему в сад.

 

– Мы должны ехать, нигде не задерживаясь, прямо в Гургандж к нашему начальнику Тимур-Мелику...

 

Но всадники крепко держали повод коня Али-Джана.

 

– Сам Тимур-Мелик сейчас здесь, в саду, сидит рядом с беком, и оба слушают песни. Сворачивай! Тебе говорят! Зачем дерешься? Твой пленник не сдохнет, а Джелаль эд-Дин подарит тебе шубу, накормит пловом и даст горсть серебряных дирхемов. Какой плов у бека! Такого плова нигде ты больше не попробуешь!..

 

Али-Джан почувствовал приятный запах бараньего сала и крикнул джигитам:

 

– Остановитесь! Сворачивайте в эту усадьбу. Здесь мы испытаем блаженство!

 

Джигиты с привязанным пленным свернули с дороги, миновали угрюмых часовых у высоких ворот и въехали в первый двор. В мутных сумерках шесть очагов, расположенных в ряд, пылали высокими багровыми огнями. Возле них ходили женщины в малиновых одеждах. В красном свете костров они казались огненными.

 

Всадники соскочили с коней и привязали их к столбам. Пленник остался в седле. Его конь перебирал ногами, мотал головой и тянулся к другим лошадям, которым джигиты набросали охапки сена. Женщины сбежались, обступили пленного, дивясь его необычайному виду.

 

Он был привязан волосяными веревками к коню. Синяя длинная одежда с красными полосками, нашитыми на рукаве, и плоская войлочная шапка с загнутыми кверху полями говорили о каком-то чужом племени. От висков, как два рога буйвола, спускались на плечи свернутые узлом две черные косы. Дикими казались скошенные глаза, неподвижно уставившиеся в одну точку. В толпе шептали:

 

– Да это мертвец!

 

– Нет, еще дышит. Все язычники живучи.

 

– Следуй за мной! — сказал Али-Джану слуга. — Тащи с собой и этого урода.

 

Али-Джан отвязал коня с пленным и осторожно повел его по дорожке через тенистый сад, где молодые персиковые деревья чередовались с темно-зеленой непроницаемой листвой высоких карагачей.

 

Канавка с быстро струившейся водой вилась вокруг небольшой беседки. Перед ней в ряд стояли двенадцать жеребцов — шесть вороных и шесть золотисто-рыжих, с лоснящейся шелковистой шерстью, с расчесанными гривами, с заплетенными в них малиновыми лентами. Каждый жеребец был привязан цепью к низкому столбу. Два джигита с медными подносами обходили жеребцов и кормили их с рук ломтиками дыни.

 

Али-Джан был так поражен красотой коней, их огненными глазами и лебедиными шеями, что не сразу заметил группу людей, сидевших под огромным старым карагачом.

 

Площадка, покрытая персидским ковром, была уставлена серебряными блюдами и стеклянными иракскими вазами. На них пестрели разноцветными красками сахарные печенья 59, конфеты, свежие и сушеные фрукты и другие сладости. Несколько человек расположились полукругом. Отдельно сидел смуглый юноша в индийской чалме и черном чекмене: к нему все обращались почтительно, как к хозяину. Около площадки старались изо всех сил несколько музыкантов: одни водили смычками, другие играли на дудках, двое выбивали глухую дробь на бубнах, наполняя сад причудливыми звуками одурманивающей музыки.

 

– Гелюбсен, гелюбсен 60! — сказал смуглый юноша и стремительно вскочил. За ним поднялись и все сидевшие. Он подошел к неподвижному пленному. Али-Джан понял, это сын шаха Джелаль эд-Дин.

 

– Ты поймал его? Где ты его нашел?

 

– Я его встретил в степи около Отрара. Ну и крепкий, ну и жилистый, едва скрутил!

 

– Кто он? Из какого племени? Что он говорил?

 

– Не хотел отвечать. Молчит.

 

– Однако жизнь убегает с его лица. Он умирает?

 

– Не знаю, светлейший хан. Я мчался из всех сил, чтобы живым доставить его перед очи хорезм-шаха.

 

– Ты уморил его скачкой. Надо его заставить говорить.

 

Джелаль эд-Дин похлопал в ладоши. Появился слуга.

 

– Позови лекаря Забана; пусть придет со всеми своими склянками и лекарствами. Скажи — человек умирает.

 

– Сейчас, мой хан!

 

Пленник начал оживать. Его глаза расширились, из раскрывшегося рта вырывались глухие звуки, и он закричал, пытаясь вырваться из веревок.

 

– Что он кричит? — спросил Джелаль эд-Дин.

 

Али-Джан объяснил:

 

– Он видит твоих коней и восторгается: "Хорошие кони! Красивые кони! Но здесь они не останутся. Все они попадут в табуны Чингиз-хана непобедимого. Он один будет ездить на твоих конях!"

 

– Почему ты понимаешь слова этого язычника?

 

– Я ходил раньше с караванами в Китай, я посещал татарские кочевья. Там я научился говорить на их языке.

 

– А кто такой Чингиз-хан непобедимый? Почему он непобедимый? Как этот язычник смеет так дерзко говорить? — сердился Тимур-Мелик. — Только хорезм-шах Мухаммед — непобедимый повелитель всех народов. Зарублю этого пленника, если он будет так говорить.

 

– Пускай себе говорит, что хочет, — прервал Джелаль эд-Дин, — а мы от него выпытаем все, что он знает об этом непобедимом вожде татар.

 

Из-за кустов сада послышался тонкий голос. Кто-то быстро приближался, выкрикивая скороговоркой слова:

 

– Да украсит аллах всех мусульман такими доблестями, какие имеются у сына повелителя правоверных пресветлейшего и храбрейшего Джелаль эд-Дина, обладателя светлого меча и прекраснейших в мире коней! И да обрушится его меч карающим громом на головы всех врагов ислама!..

 

Маленький человек с длинной бородой, в огромной чалме быстро шел по дорожке сада. В руках он держал кожаную сумку и большую глиняную бутыль. Разные медные приборы, ножички и склянки, привешенные на поясе, звенели при каждом его движении. Подойдя к Джелаль эд-Дину, он поклонился до земли.

 

– Твоя милость вырвала меня из пасти несчастий. Твои обильные щедроты привели меня к твоим дверям. Мне сейчас сказали, что я должен спасти умирающего...

 

Поток красноречия лекаря был прерван одним жестом руки Джелаль эд-Дина.

 

– Лекарь 3абан! Пусть твой голос отдохнет, а ты посмотри на этого больного человека и излей на него всю премудрость твоих знаний и все лекарства твоих склянок. Постарайся, чтобы он ожил.

 

– Я твой слуга, я твой раб. Что от моего хана слышу, то исполняю!..

 

Маленький лекарь стал распоряжаться. Слуги развязали пленного и сняли его с коня. Он едва стоял, раскорячив ноги, застыв в том положении, как находился в седле. Брезгливо дотрагиваясь до чужеземца и шепча молитвы, слуги, по указаниям лекаря, сняли с пленного одежду и положили его на разостланный войлок. Он лежал покорно, в забытьи, с закатившимися глазами.

 

Лекарь, говоря заклинания, стал поливать грудь больного прозрачным маслом и соскребывать костяной ложкой червей, как рисовые зерна усыпавших засохшие раны.

 

– Уже завелись черви... Но в священной книге сказано: "Сколько аллах создал болезней, столько премудрый создал и лекарств, чтобы излечивать эти болезни".

 

Когда из ран потекла кровь, лекарь положил на них промасленную вату и приказал обернуть все тело тряпками.

 

– О светлейший хан! О мой повелитель! — сказал он, обращаясь к Джелаль эд-Дину. — Я арабский ученейший врач — "каддах", специалист по глазным болезням 61 и удалению бельма, изучивший книги румийца Гиппократа, выправляющий вывихи, отгоняющий смерть. Я твой раб и слуга и завишу от твоей милости. Прикажи подать кувшин старого вина, чтобы я мог приготовить лекарство. После моего лечения больной заговорит и будет говорить день или два, а потом умрет или выздоровеет, как на то будет воля аллаха...

 

Получив вино и смешав его с разными порошками, лекарь то сам пил снадобье, то поил им больного, который очнулся и стал говорить.

 

С лихорадочно разгоревшимся лицом пленный сначала пел и выкрикивал непонятные слова, потом стал говорить плавно, размеренной речью, точно произнося стихи. Али-Джан внимательно прислушивался и переводил.

 

– Прекрасная, радостная моя родина, и нет ее лучше, — говорил пленник, устремив горящие глаза вдаль. — Тридцать три песчаны

Конструктор сайтов - uCoz